«Меня это задело»: как психологический язык меняет наши разговоры о себе

Несколько лет назад я переводила статью о том, как язык психотерапии проникает в повседневную жизнь. С тех пор психологических слов вокруг стало значительно больше.

Люди обсуждают типы привязанности, распознают манипуляции, устанавливают границы, заботятся о себе, замечают созависимость, избегают токсичных отношений. Практически у каждого теперь есть знакомый нарцисс. Любое неприятное воспоминание может оказаться травмой, настойчивый вопрос - нарушением границ, несогласие - обесцениванием, а тяжёлый разговор - насилием.

С одной стороны, это следствие психологического просвещения. Люди получили слова для переживаний, которые раньше оставались безымянными. Стало легче говорить о депрессии, тревоге, домашнем насилии, последствиях травматического опыта. Человек может раньше понять, что с ним происходит, найти информацию и обратиться за помощью.

С другой стороны, психологические слова всё чаще перестают помогать думать. Они используются как готовые объяснения, оценки и окончательные приговоры.

Язык, который должен был приближать нас к внутреннему опыту, иногда позволяет довольно успешно от него отдалиться.

Слово вместо переживания

Человек говорит: «Меня это задело».

За этой фразой может находиться очень разный опыт. Он испугался, разозлился, почувствовал себя униженным, вспомнил прежнюю ситуацию, испытал беспомощность, решил, что его отвергают. Возможно, реакция оказалась значительно сильнее самого события. Возможно, происходящее действительно было опасным.

Чтобы понять человека, нужно двигаться дальше:

Что именно произошло?

Какие слова были сказаны?

Что вы почувствовали?

О чём подумали в тот момент?

Что сделали?

Что в этой ситуации оказалось для вас особенно болезненным?

 С чем из прежнего опыта это связано?

Психологический термин может стать началом такого исследования. Но он может его и закончить.

«Меня задело» постепенно превращается в полное объяснение случившегося. Дальше как будто уже нечего выяснять. Переживание названо, виновник определён, ответственность распределена.

При этом само чувство остаётся почти неописанным.

В терапии мы обычно движемся от общего слова к конкретному опыту.

«Мне было плохо» - как именно?

«Он нарушил мои границы» - что он сделал?

«Она меня обесценивает» - какие слова или поступки вы так переживаете?

«Это были токсичные отношения» - что происходило между вами изо дня в день?

Конкретность возвращает человеку собственную историю. Общая формула делает его случай похожим на тысячи других.

Когда психологическое слово становится приговором

Особенно заметно это происходит с понятиями, которые переходят из профессионального языка в повседневный.

Нарциссизм становится синонимом эгоизма, самоуверенности, холодности и неприятного поведения. Нарциссом могут назвать партнёра, который не дал желаемого, начальника, предъявившего требования, или родителя, не согласившегося с взрослым ребёнком.

Но нарциссические черты, нарциссический способ организации личности и клиническое расстройство - разные вещи. Уверенно поставить человеку диагноз по нескольким поступкам, сообщениям или рассказу его бывшего партнёра невозможно.

Это не означает, что болезненное поведение нужно оправдывать. Чтобы признать причинённый вред, психиатрический диагноз вообще не требуется. Можно сказать: «Он унижал меня», «Она систематически лгала», «Со мной разговаривали презрительно», «Мои потребности игнорировали».

Такие описания точнее и честнее, чем диагноз, поставленный на расстоянии.

Похожее происходит с понятием газлайтинга. Оно обозначает систематическое воздействие, при котором человека заставляют сомневаться в собственном восприятии, памяти и способности понимать происходящее.

Не каждое отрицание, несогласие или различие воспоминаний является газлайтингом.

Люди могут по-разному воспринимать одну ситуацию. Они могут защищаться, ошибаться, лгать, избегать ответственности. Всё это требует анализа, но не обязательно образует целенаправленное разрушение чужого чувства реальности.

Когда любое несогласие называют газлайтингом, возможность обсуждать различия исчезает. Если один человек уже объявлен насильником, второй автоматически получает право не исследовать собственное участие в конфликте.

Границы и управление другим человеком

Пожалуй, больше всего путаницы сегодня возникает вокруг личных границ.

Границей нередко называют требование, которое другой человек обязан выполнить:

«Моя граница - чтобы ты не общался с этими людьми».

«Моя граница - чтобы ты не публиковала такие фотографии».

«Я запрещаю тебе повышать на меня голос, потому что защищаю свои границы».

Но граница описывает мои действия в ситуации, которую я считаю неприемлемой.

«Если на меня кричат, я прекращаю разговор и вернусь к нему позже».

«Я не готов продолжать отношения, в которых партнёр контролирует мою переписку».

«Я не обсуждаю эту тему с родственниками».

Здесь человек сообщает, что будет делать сам. Он не получает власти над поведением другого. Другой сохраняет право не согласиться, отказаться или уйти.

Управление чужой одеждой, кругом общения, взглядами и решениями не становится границей только потому, что требование сформулировано психологическими словами.

Однако есть и другая крайность. Иногда любые просьбы, ожидания и обязательства объявляются нарушением границ. Тогда близость начинает восприниматься как посягательство на личную свободу.

Но отношения всегда включают взаимное влияние. Люди учитывают друг друга, договариваются, ограничивают часть своих возможностей, принимают обязательства. Семья, дружба и партнёрство невозможны, если каждый отвечает только за собственное удобство.

Зрелые границы позволяют человеку оставаться отдельным и одновременно быть связанным с другими.

Почему этот язык так быстро распространился

Психологические термины дают ощущение порядка.

Человек переживает что-то болезненное и непонятное. Затем находит название - травма, созависимость, тревожная привязанность, эмоциональное насилие. Разрозненные события складываются в узнаваемую картину. Появляется объяснение, а вместе с ним некоторое облегчение.

Иногда это действительно первый шаг к пониманию себя.

Кроме того, психологическое слово придаёт переживанию законность. Фразы «мне неприятно», «мне тяжело» или «я не хочу» кажутся недостаточно убедительными. Человеку приходится доказывать, что его отказ обоснован. Если же ситуация объявлена вредной, травматичной или нарушающей границы, право отказаться выглядит более весомым.

В этом есть важная социальная проблема. Мы всё ещё плохо признаём простое человеческое право не хотеть, не соглашаться, уставать, выбирать дистанцию. Поэтому человеку требуется почти медицинское заключение, чтобы защитить собственное решение.

Социальные сети усиливают этот процесс. Подробное описание отношений требует времени, контекста и способности выдерживать неоднозначность. Короткий перечень «десяти признаков нарцисса» воспринимается значительно легче. Он быстро узнаётся, передаётся другим и обещает ясность.

Алгоритмы поддерживают категоричные объяснения. Осторожный ответ «нужно знать больше» распространяется хуже, чем уверенное «если человек делает это, немедленно уходите».

В результате сложные понятия упрощаются до нескольких признаков, а психологическое знание превращается в систему ярлыков.

Язык, который освобождает от ответственности

Психологическая лексика может использоваться как средство защиты от стыда и вины.

«Я так поступил, потому что меня задело».

«Я исчезла без объяснений, потому что выбрала себя».

«Я не обязан учитывать твои чувства, потому что отвечаю только за свои».

Переживания человека действительно имеют причины. Сильная реакция может быть связана с травматическим опытом, тревогой или особенностями привязанности. Но наличие причины не отменяет ответственности за поступок.

Если я испугалась и поэтому накричала на другого человека, мой страх требует понимания. Крик остаётся моим действием. Мне придётся признать его последствия, извиниться и искать другой способ обращаться со своей реакцией.

Понимание себя должно увеличивать свободу выбора. Если психологическое объяснение каждый раз доказывает, что человек ничего не мог сделать иначе, оно становится новой формой беспомощности.

Похожая проблема возникает, когда диагноз превращается в полное описание личности.

«У меня тревожное расстройство, поэтому я не могу».

«У меня такой тип привязанности».

«Я избегаю близости из-за травмы».

Всё это может быть правдой. Но человек значительно больше своего диагноза, травматического опыта или привычного способа строить отношения. Психотерапия имеет смысл именно потому, что устойчивые способы переживать и действовать могут постепенно изменяться.

Нужно ли отказываться от психологических терминов

Нет.

Нет смысла запрещать людям слова или проверять, достаточно ли тяжёлым было событие, чтобы назвать его травматическим. Люди нередко преувеличивают чужие нарушения, но собственные страдания всё ещё чаще преуменьшают.

Для человека слово может оказаться первым способом признать, что происходившее с ним было серьёзным. Оно помогает найти людей с похожим опытом, перестать считать себя единственным и обратиться за помощью.

Поэтому важен не сам термин. Важна работа, которую он выполняет.

Он помогает человеку точнее понять происходящее или заменяет понимание?

Открывает дальнейшее исследование или закрывает его?

Позволяет говорить о собственном опыте или выносит приговор другому?

Увеличивает способность действовать или освобождает от любой ответственности?

Возвращает человеку его чувства или предлагает готовый рассказ о том, что он должен чувствовать?

Одно и то же слово в разных обстоятельствах может выполнять противоположные функции.

Что происходит в терапии

Клиент имеет полное право приходить со словами, найденными в книгах, видеозаписях и социальных сетях.

Он может сказать: «Моя мать - нарцисс», «У меня тревожный тип привязанности», «Партнёр постоянно нарушает мои границы».

Задача терапевта не состоит в том, чтобы немедленно исправить терминологию. За этими словами уже находится попытка человека объяснить свою жизнь.

Но постепенно нам всё равно придётся перейти к конкретному опыту.

Что делала мать?

Какие отношения складывались между вами?

Чего вы ждали от неё и что получали?

Что происходит, когда партнёр отдаляется?

Как вы пытаетесь вернуть близость?

Какие его действия вы считаете недопустимыми?

Что вы делаете после нарушения?

Каким образом этот сюжет повторяется в других отношениях?

Терапия возвращает объём тому, что было сведено к короткой формуле. В ней появляются история, обстоятельства, противоречия, отношения и собственное участие человека.

Иногда выясняется, что первоначальный термин был точным. Иногда он лишь приблизительно описывал происходящее. Иногда под уверенным диагнозом другого человека обнаруживается страх, горе, зависимость или надежда, от которой трудно отказаться.

Здесь-то и  начинается настоящая психологическая работа.

Психологическая грамотность

Психологическая грамотность определяется не количеством терминов в речи.

Она проявляется в способности замечать собственные чувства, различать событие и его истолкование, видеть повторяющиеся способы действовать, учитывать обстоятельства и признавать влияние своих поступков на других.

Психологически грамотный человек может сказать:

«Я злюсь и пока не до конца понимаю почему».

«Мне хочется обвинить тебя, но я вижу, что часть происходящего связана с моим прежним опытом».

«Я считаю твой поступок неприемлемым и всё же не могу знать твоих мотивов».

«Я понимаю причины своей реакции, но отвечаю за то, что сделал».

Такой язык менее эффектен. В нём меньше окончательных диагнозов и больше неопределённости. Но он ближе к реальной внутренней жизни.

Психологические понятия нужны нам, чтобы точнее видеть человека. Если после их применения человек становится плоским, полностью понятным и окончательно классифицированным, значит, язык перестал выполнять свою работу.

Он должен возвращать сложность, а не уничтожать её.

Ирина Камаева.